Неточные совпадения
«Не злому какому примеру тут следовано, —
говорит Сенека, — его собственному» [Кассий Север, друг Лабиения, видя
писания его в огне, сказал: «Теперь меня сжечь надлежит, ибо я их наизусть знаю».
«Иные вещают, —
говорит он, — полезно для государства, чтобы сенат истребить велел
писания, в доказательство христианского исповедания служащие, которые важность опровергают древния религии.
Буллу свою начинает он жалобою на диавола, который куколь сеет во пшенице, и
говорит: «Узнав, что посредством сказанного искусства многие книги и сочинения, в разных частях света, наипаче в Кельне, Майнце, Триере, Магдебурге напечатанные, содержат в себе разные заблуждения, учения пагубные, христианскому закону враждебные, и ныне еще в некоторых местах печатаются, желая без отлагательства предварить сей ненавистной язве, всем и каждому сказанного искусства печатникам и к ним принадлежащим и всем, кто в печатном деле обращается в помянутых областях, под наказанием проклятия и денежныя пени, определяемой и взыскиваемой почтенными братиями нашими, Кельнским, Майнцким, Триерским и Магдебургским архиепископами или их наместниками в областях, их, в пользу апостольской камеры, апостольскою властию наистрожайше запрещаем, чтобы не дерзали книг, сочинений или
писаний печатать или отдавать в печать без доклада вышесказанным архиепископам или наместникам и без их особливого и точного безденежно испрошенного дозволения; их же совесть обременяем, да прежде, нежели дадут таковое дозволение, назначенное к печатанию прилежно рассмотрят или чрез ученых и православных велят рассмотреть и да прилежно пекутся, чтобы не было печатано противного вере православной, безбожное и соблазн производящего».
«Женатый заботится о мирском, как угодить жене, неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу»,
говорит апостол Павел, и Алексей Александрович, во всех делах руководившийся теперь
Писанием, часто вспоминал этот текст. Ему казалось, что, с тех пор как он остался без жены, он этими самыми проектами более служил Господу, чем прежде.
— Ради бога, добродетельная Солоха, —
говорил он, дрожа всем телом. — Ваша доброта, как
говорит писание Луки глава трина… трин… Стучатся, ей-богу, стучатся! Ох, спрячьте меня куда-нибудь!
Ибо
Писание сперва
говорит: сотвори Бог человека по образу Своему, показывая сими словами, как
говорит Апостол, что в таковом несть мужеский пол, ни женский; потом присовокупляет отличительные свойства человеческого естества, а именно: мужа и жену сотвори их».
Мой отец считал религию в числе необходимых вещей благовоспитанного человека; он
говорил, что надобно верить в Священное
писание без рассуждений, потому что умом тут ничего не возьмешь, и все мудрования затемняют только предмет; что надобно исполнять обряды той религии, в которой родился, не вдаваясь, впрочем, в излишнюю набожность, которая идет старым женщинам, а мужчинам неприлична.
Дядя Петр тоже был грамотен и весьма начитан от
писания, они всегда спорили с дедом, кто из святых кого святее; осуждали, один другого строже, древних грешников; особенно же доставалось — Авессалому. Иногда споры принимали характер чисто грамматический, дедушка
говорил: «согрешихом, беззаконновахом, неправдовахом», а дядя Петр утверждал, что надо
говорить «согрешиша, беззаконноваша, неправдоваша».
— Он поутру никогда много не пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и
говорите. Самое время. Разве к вечеру, когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из Священного
писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.
Эти строгие теоретические рассуждения разлетались прахом при ближайшем знакомстве с делом. Конечно, и пшеничники виноваты, а с другой стороны, выдвигалась масса таких причин, которые уже не зависели от пшеничников. Первое дело, своя собственная темнота одолевала, тот душевный глад, о котором
говорит писание. Пришли волки в овечьей шкуре и воспользовались мглой… По закону разорили целый край. И как все просто: комар носу не подточит.
Семь лет Дуне минуло — срок «вдавати отрочат в поучение чести книг божественного
писания». Справив канон, помолясь пророку Науму да бессребреникам Кузьме и Демьяну, Марко Данилыч подал дочке азбуку в золотом переплете и точеную костяную указку с фольговыми завитушками, а затем сам стал показывать ей буквы, заставляя
говорить за собой: «аз, буки, веди, глаголь…»
«Не враг ли смущает меня? — приходит ей на мысль. — Ему хочется не допускать меня до общения с людьми Божьими? Так и Марья Ивановна
говорила, и Варенька, и все. Хитрой, злобной силой ополчается он на меня… Прочь, лукавый!.. Не смутить тебе меня, не совратить!.. Помню
Писание: «Безумное Божие премудрей человеческой мудрости».
Говорите вы, что в свободе да в воле образ и подобие Господне, а нас, сударыня, учили, что смиренство да покорность угодны Господу… и в
Писании сказано: «В терпении стяжите души ваши».
— Не «Цветником», что сам, может, написал, а от
Писания всеобдержного доказывай. Покажи ты мне в печатных патриарших книгах, что ядение дрождей мерзость есть перед Господом… Тем книгам только и можно в эвтом разе поверить. — Так
говорил, с горячностью наступая на совопросника, молодой поповец. — Можешь ли доказать от Святого
Писания? — с жаром он приставал к нему.
—
Говорила, что в минуты священного восторга сам Бог вселяется в людей и входит в них, по
Писанию: «Вселюся в них и похожду»! — с жаром продолжала Варенька.
— Так-то оно так, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Но ведь сам ты не хуже моего знаешь, что насчет этого в
Писании сказано: «Честен сосуд сребрян, честней того сосуд позлащенный». А премудрый приточник [Писатель притчей, царь Соломон.] что
говорит? «Мужа тихо любит Господь, суету же дел его скончает…» Подумай-ка об этом…
Да ты не хмурься, Василий Борисыч, — дело
говорю, по
Писанию сказываю.
Не раз я ему
говаривала и от
Писания вычитывала: «Послушай меня, скудоумную, не хуже тебя люди речи мои слушают: не возносися гордостью.
— Не умудрил меня Господь наукой, касатик ты мой… Куда мне, темному человеку!
Говорил ведь я тебе, что и грамоте-то здесь, в лесу, научился. Кой-как бреду.
Писание читать могу, а насчет грамматического да философского учения тут уж, разлюбезный ты мой, я ни при чем… Да признаться, и не разумею, что такое за грамматическое учение, что за философия такая. Читал про них и в книге «Вере» и в «Максиме Греке», а что такое оно обозначает, прости, Христа ради, не знаю.
— Все на святых отцов взваливают!.. Чего им, сердечным, и на ум не вспадало, все валят на них, — еще громче заговорил Патап Максимыч. — Нет, коли делом
говорить, покажи ты мне, в каком именно
писании про это сказано?.. Не то чтó без пути-то попусту язык о зубы точить?
— Ха! В бога… — отозвался на это капитан. — Про бога я еще ничего не
говорю… Я только
говорю, что в
писании есть много такого… Да вот, не верите — спросите у него (капитан указал на отца, с легкой усмешкой слушавшего спор): правду я
говорю про этого антипода?
— Га! — сказал он решительно. — Я давно
говорю, что пора бросить эти бабьи сказки. Философия и наука что-нибудь значат… А священное
писание? Его писали люди, не имевшие понятия о науке. Вот, например, Иисус Навин… «Стой, солнце, и не движись, луна»…
Поэтому нельзя сказать, как часто
говорят, что в Священном
писании, в Евангелии ничего не говорится о творчестве.
— А что в
Писании сказано?"Пасите овцы ваша" — вот что сказано! Ты
говоришь:"Не извольте беспокоиться", а кто в ответе будет?
— Нет, ты заметь! — наконец произносит он, опять изменяя «вы» на «ты», — заметь, как она это сказала:"а вы,
говорит, милый старец, и до сих пор думаете, что Ева из Адамова ребра выскочила?"И из-за чего она меня огорошила? Из-за того только, что я осмелился выразиться, что с одной стороны история, а с другой стороны Священное
писание… Ah, sapristi! Les gueuses! [А, черт возьми! Негодяйки! (франц.)]
— Карай его лучше за то, но не оставляй во мраке… Что ежели кто вам
говорил, что есть промеж них начетчики: ихние попы, и пастыри, и вожди разные — все это вздор! Я имел с ними со многими словопрение: он несет и сам не знает что, потому что понимать священное
писание — надобно тоже, чтоб был разум для того готовый.
Дух жизни, как
говорит Писание, «реки воды живой», иссякновением которых так угрожает Апокалипсис.
Как потом рассказывали в литературных кругах, дело произошло так: Якубович, кипевший неостывавшим негодованием на марксистов и постоянно выуживавший из их
писаний возмущавшие его места,
говорил однажды на редакционном собрании «Русского богатства...
— Нет, — продолжал он вполголоса, — напрасно ты винишь меня, князь. Царь казнит тех, на кого злобу держит, а в сердце его не волен никто. Сердце царево в руце божией,
говорит Писание. Вот Морозов попытался было прямить ему; что ж вышло? Морозова казнили, а другим не стало от того легче. Но ты, Никита Романыч, видно, сам не дорожишь головою, что, ведая московскую казнь, не убоялся прийти в Слободу?
— Это вы, матушка, правильно: муж и жена — плоть одна, и в
писании сказано; а я к тому
говорю, что болезнь это от Бога, а есть такие попущения, что хуже болезни. Это уж он, враг человеческий, посылает. Теперича, к примеру, хозяин наш, Виктор Сергеевич, по христианскому кончину приять приготовился; ежели встанет — слава Создателю, и ежели отыдет — с душою чистою…
«Много ораторов и писателей, —
говорит автор, — восстали против такого положения и старались доказать несправедливость непротивления и по здравому смыслу и по
писанию; и это совершенно естественно, и во многих случаях эти писатели правы, — правы в отношении к лицам, которые, отказываясь от трудов военной службы, не отказываются от выгод, получаемых ими от правительств, но — не правы но отношению самого принципа «непротивления».
Она верно определила все наши
писания: интеллигентщина и упадочничество. Очень резко отзывалась о Нинке: глубочайший анархизм мелкобуржуазного характера, ей не комсомолкой быть и ленинкой, а мистической блоковской девицей с тоскующими глазами. Про меня
говорила мягче: споткнулась на ровном месте, о такую ничтожную спичку, как неудачная любовь, но есть в душе здоровый революционный инстинкт, он меня выведет на дорогу. Над всем этим надо подумать.
— Так. А весьма уважаемый наш писатель Серафим Святогорец
говорит: «Если не верить в существование демонов, то надобно всё священное
писание и самую церковь отвергать, а за это в первое воскресенье великого поста полагается на подобных вольнодумцев анафема». Как же ты теперь чувствуешь себя, еретик?
Поп звонко хохотал, вскидывая голову, как туго взнузданная лошадь; длинные волосы падали ему на угреватые щёки, он откидывал их за уши, тяжко отдувался и вдруг, прервав смех, смотрел на людей, строго хмурясь, и громко
говорил что-нибудь от
писания. Вскоре он ушёл, покачиваясь, махая рукою во все стороны, сопровождаемый старым дьяконом, и тотчас же высокая старуха встала, поправляя на голове тёмный платок, и начала
говорить громко и внушительно...
Ты, я
говорю, божьего
писания понимать не можешь; у тебя кишок в голове нет.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая, и, проснувшись, уже не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое мнение словами
Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, —
говорит, — вам мне ткать это ваше: бе, да рече, да пече; это ваше бе, —
говорит, — ничего не значит, потому что оно еще тогда было писано, когда отец Савелий еще не родился“.
— Это само собой. Без Бога ни до порога, волос с головы не спадет без воли Божьей, в
Писании сказано. Но ты
говорил, что знаешь, почему он настал, мор-то…
Тоже и Кондрат Гаврилыч Савин уважительный человек, а про старуху Матрену Ильинишну и
говорить нечего: с преосвященным владыкой в третьем годе как пошла отчитывать по
Писанию, только нá, слушай.
Добрый старик
говорил битый час на эту благодарную тему, причем опровергал несколько раз свои же доводы, повторялся, объяснял и снова запутывался в благочестивых дебрях красноречия. Такие душеспасительные разговоры, уснащенные текстами Священного
Писания, производили на слушательниц о. Крискента необыкновенно успокаивающее действие, объясняя им непонятное и точно преисполняя их той благодатью, носителем которой являлся в их глазах о. Крискент.
О лошадях он всегда заботился, и за эту черту Чурилин «уважал» его,
говаривал: «скоты милует», помня слова Священного
писания.
Не лицемерьте же, не показывайте ей кукиша в кармане и не
говорите: «Ах, глупо! ах, устарело! ах, не согласно с
Писанием!», а глядите ей прямо в глаза, признавайте ее разумную законность, и когда она, например, хочет уничтожить хилое, золотушное, развращенное племя, то не мешайте ей вашими пилюлями и цитатами из дурно понятого Евангелия.
Церковных же своих крестьян княгиня сама разделила по седмицам, чтобы каждый мог свободно говеть, не останавливая работ; следила, чтоб из числа их не было совращений — в чем, впрочем, всегда менее винила самих совращающихся, чем духовенство. О духовенстве она, по собственным ее словам, много скорбела,
говоря, что «они ленивы, алчны и к делу своему небрежны, а в
Писании неискусны».
Но зато чтό она знала, то знала в совершенстве и из Священного
Писания любила приводить тексты, а по-французски
говорила безукоризненно, но только в случае крайней в том необходимости.
— On dit [
говорят (франц.).], что это высокое произведение!.. Quant a moi, pardon, je ne le comprends pas… [Что касается меня, то я, простите, его не понимаю… (франц.).] Я случайно прочел эту поэму, найдя ее в библиотеке покойного тестя, который был — вы, вероятно, слыхали — заклятый масон, носил звание великого провинциального мастера и ужасно дорожил всеми подобными
писаниями.
«И волос с головы твоей не погибнет без Его произволения», —
говорит святое
писание.
— Он отвечал нам, — продолжал князь Никита, но уже тоже понизив голос до шепота, — по своему обыкновению, многоглагольно, пересыпая свою речь текстами Священного
Писания и ссылками на историю; он упрекал нас в своеволии, нерадении, строптивости; доказывал, что мы издревле были виновниками кровопролитий и междоусобий в России, издревле врагами державных наследников Мономаха,
говорил, будто мы хотели извести его, его супругу и сыновей…
— Каким же всем наукам? —
говорили батенька, смотря в окно, чтоб скрыть свой маленький стыд. — Российскому чтению церковной и гражданской печати,
писанию и разумению по-латыни…
Верно он
говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному
писанию, светскую мысль понимал я с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля?
— Хорошо… Ты
говоришь, что лошадь отца Андроника в шарфе ходит, — вступался Асклипиодот с искренним желанием пренепременно сконфузить ядовитую бабу. — Хорошо… А в
писании что сказано: блажен, иже и скоты милует…
Вот на этом-то понятии о жизни и основывает Христос свое учение о жизни истинной или вечной, которую он противуполагает жизни личной и смертной. «Исследуйте
писания»,
говорит Христос евреям (Иоан. V, 39), «ибо вы через них думаете иметь жизнь вечную».